МАРТ

В календаре это как крыши конек, или все равно что пойти по перилам на воздух упругий с подскоком — косточку на языке светилам протолкнуть в мякоть ока, в сочную света силу, прозрачней слова простого: выстоять на границе тела и звука. В лицах ни кровинки — чем меньше мути, т.е. жизни, тем больше света.

С огромным, как воздух, ранцем, набитым шестьютысячелетьем плыть и плясать первоклашкой. 

На ночном козырьке в полнолунье мне снилась простая собака, голый лес и поле озимых. Изумрудная оттепель в белом нежном подбрюшье. Серебряная собака тащила в зубах мой сон — мою кость, мой плуг кистеперый: чем чернее бумага, тем шире поле.

И сердце так билось, билось, толкало мой бег в паденье — над краем светлого леса.

И в поле на бреющем грач летал. Сел, зорко прошелся по борозде, наблюдая, как добрые мягкие руки марта кропили меня землей, теплой и талой: лоб, глаз светосилу, русский язык похорон, чернозема сытную ласку. 

И муки мои тащила собака, припадая, и грач следил.

Я кладбища ненавижу — их клад, их сытая прорва — их знание хуже глада. 

Снег — вертикальное погребение — отсюда, из белых столпов паденья, мне еще видно, как стынет громкий, взъерошенный козодой — и вдруг пронзает черной трелью тугое, как мясо солдата, время.

Как обнять шесть десятков веков разлуки?

Смертным важно шепнуть в слепок руки пятипалый воздух, звук разогнать до покражи мысли. Но пока в моих легких полмира — я тебя донесу — дам Богу на ощупь.

ВСЕГО ДО АВГУСТА

Но как приветствовать тебя, как обратиться к призраку?

— Не знаю. Ты маска памяти моей, и потому взываю к себе, — поскольку тенью призван узнать пером способность тени, теребя ячейки прошлого, внимать с листа эпохи голос — невнятный здесь и звонкий где-то, безмолвным криком в никогда из близи света летящий зря; в дырявых сетях старика, их теребя, искать златую рыбкину потеху: все, что осталось от сумятицы негромких мыслей, звуков, лавин не вызвавших, но слепком, слухом других гортаней — лучших! — ставших; от дребезга нервов, полотен сетчатки, успеха пальцев в познании шелка кожи, рельефа ночи, паутины касаний, в зрачке луны мелькнувших звезд, рассветов Каспия — фламинго гнезд, существования-с-тобою, нынче ставшим мне равным — призраком, узнавшим (хотелось б верить) складки, раны — подробности отсутствия над нами пролитого. 

И вот к тебе я обращаюсь — и так пытаюсь обосновать способность к зренью, слуху всех этих строчек — памяти и тени. Духу хватило б мне.

И оттого что горче помыслов и смыслов бессильных слов, тянуть способных только дышло повозки скарба жизни прошлой в лоб несмерти будущей — в пролог, вдруг понимаю, умирая в жизнь, как семя, что к Никому я обращаюсь в это время. 

Бремя неодолимой легкости не то чтоб бытия, но Eaux de Nil*, которых чувств и страхов слог, — текучий камень, что почил под сенью этих вод под видом жемчуга в ракушке жизни, я в судьбу бросаю: в узор случайностей — но не превратностей! — в соцветий пену, тонкости немыслимой прикосновеньем, и значит, преданных забвенью, в себя же возвращенью, исчезновенью в вену небытия на дне ладони, — в сеть линий, струек, битых в брызги, в осколки зеркала, вобравших взгляды, жесты, визги детей в саду в часы сиесты истомы летней, сладкой полных, во влажной рифме «лю» соединявших губы в легких — всего до августа — «люблю»…

Так растекаешься по древу словом (по сути, по бумаге буквой-гномом), и под конец, когда свеча зашла за местный горизонт — за поле тленья, очнувшись, чувствуешь продукты зренья. А также их отсутствие дотла. 

ШПИОН, "Ослиная челюсть"

I

Ночной вокзал. Бессонницы песок из ламповых часов в зрачок натертый потоком воздуха, наискосок входящим в темень мозжечка — на версты. Глаз опухает — как осы сосок, спикировавшей сквозь свой желтый обруч, — и вертится, краснея, на восток. Мент на себя похож. И глаз — на глобус.
Я прибыл в Ялту поверху, как гусь, подстреленный из собственного зоба, пальнувшего картечью вопля — «Русь! тебя люблю, но проклинаю снова». 
И вот в Крыму… Вокзал, где я боюсь, что мент меня, бессонного, отметит, и створки — хлоп. Мой слепенький моллюск пищит в песке, которым время светит.

Сержант, таки приметив, под уздцы меня, шпиона зыбкой атмосферы, ведет к своим. Инструкций изразцы по отделенья стенкам: ксивы веры. Менты в Крыму, конечно, молодцы. Но мне совсем не по сердцу их меры — я жду связного: шифра образцы он передаст... Моллюск дрожит, как нервы.

Империя протухла, словно кит, спятивший от писка навигаций, — что посуху не смог. И вот смердит: молекулы, как пули, распадаться спешат замедленно, — и в воздух вдох забит как в дифтерию — выдох ингаляций. Китовый ус под кадыком завит, пульсируя на пробу. Разлагаться кит медлит глянцевитым жиром сна, где в топком свете букс идет на месте, где ворванью зернистой сапога — в гангрене по колено — спит наместник. Где сну наместник снится нагишом, как он идет по полю на гора — стрелять стрижей, махая палашом, а в поле все снега, метель, зима… 

Маячит вдруг у выхода связной. Сержант никак не кончит протокола. Ну что же, ты, связной, такой дурной, грозишь всей операции проколом! Сержант связного манит: — Подойди. — Ты знаешь (тычет в морду) вот такого? — Ни в коем случае. Могу идти? Сержант горнистом хлещет кока-колу и, в Гоби сушняка залив ведро, гремит ключами, клетку отпирая. А я, мента махнув через бедро, жму площадью вокзальной, догоняя связного, от которого ядро Мюнхгаузена вряд ли бы ушло.

Мелькает город — улички, бистро на набережной… Море как стекло.
И по дорожке солнечной восхода, мы к Турции стремим свой беглый кроль. Взвывает катер перехвата, хода нам не давая даже под пароль. Из вод наместник сонный вдруг выходит, с скуластой рожей пахана Востока, кривым лучом по штилю колобродит. И две башки — бултых — с винта потока.