Вечность менее интересна с точки зрения поэтической, нежели онтологической.
Вечность — это и самовоспроизводящаяся память, и сущность-океан, накапливающая дары сознания в виде устремленных к канонизации, вероятно, безличных, вероятно, безадресных текстов. Она накапливает временные наделы просодии. Лексически вечность употребима менее, чем ареал смыслов, связанных с этим понятием. Апофатическое говорение — невроз, вызванный загадкой вечности. Вечность просторечия — это, скорее, сказочное, то помогающее, то сдерживающее обитание духов предков поблизости от своих потомков. Фигуративно вечность если и представима даже самому изощренному сознанию, то в виде камней под ногами и звездного неба. И то — это только конечные образы довольно-таки "бесконечного" понятия. Камни суть, своего рода, "книги" миллионолетий.
Если долго слушать песни китов, пространство звука расширится на сотни километров — именно из такой дали противолодочные эхолоты, которые используются для записи, вслушиваются в глубины Тихого океана, чтобы запеленговать мигрирующих от берегов Мексики к Аляске и обратно многотонных левиафанов.
Стоны китов похожи на хрипловатые, замедленные позывные модема, пытающегося протоколом "рукопожатия" наткнуться на отклик неведомого, самого главного китового секрета — божественного сервера.
Но этого божественного мозга, способного воскресить подключившегося к нему кита, одарить возможностью вочеловеченной жизни, — либо уже нет, либо никогда и не было, однако теперь отдельные просветленные эволюцией ангельские особи пытаются его, божественный престол, создать.
Впрочем, иногда на китовый мужественный плач отзывается самка. Тогда траектория самца превращается в спираль.
По работе прочитал недавно много В.И. Ленина. Что сказать? Надругательство над душой и мозгом, высшей степени тухлятина, адский ад и огненные фекалии, которые 70 лет впаривали в качестве священных письмен. Сталина вообще невозможно читать из-за его тавтологичной косности, которой он, уверен я, прямо-таки насиловал слушателей и читателей, нарочито впаривая всякую ахинею побессмысленней, включая языкознание. Но в сравнении с Лениным он ангел почти, ибо Ленин прямо-таки черт какой-то — и жирный тролль, и помесь агитатора-сказочника с Джеком Потрошителем, и диктатор самого гадкого демагогического пошиба. Луначарский вспоминал, что первое впечатление от Ленина — сухой сморчок, а когда заговорил, стал расхаживать и "нагнетать мысль в звенья мировой политической цепи", так сразу преобразился; и тогда Горький зарыдал от умиления, и косолапый мужик очаровался. Как-то так выразился Луначарский.
Вероятно, выражение народное «пи*дит, как Троцкий» возникло недаром: такая риторика непрерывного ада-говорения впечатляла рабоче-крестьянскую неграмотную массу. Приближенная к народному слабоумию демагогия, уверен, сногсшибательно убеждала не только потому, что царь перед народом не распинался. Что нужно невежде, чтобы ощутить себя ступенькой выше? Ничего, кроме симуляции интеллектуальной деятельности. Заставьте его поверить в то, что он "подумал мысль" о жизни, здоровье, будущем (о хлебе, свободе), и он ваш навеки. Вот, по сути, смысл "ленинской харизмы".
В начале 1930-х Сталин выделил Крупской специальные часы посещения мавзолея.
Она приходила туда, ей ставили стул у саркофага, и вдова вождя то рыдала, то смеялась, как сумасшедшая.
Образ Ленина стерт пропагандой еще лучше, чем это могло бы сделать глухое забвение.
Правда, его личность невелика сама по себе и тем более по сравнению с историей, в которой ей довелось искупаться, в крови.
Одно дело историю дернуть за узду.
Править историей – это другое.
Можно, например, думать, что мавзолей — это подземное хранилище особой грибницы, разветвленной пуповины, запитавшей реальность преисподней.
И вот это подполье, хрустальный гроб и вдова с выпученными базедовыми глазами, похожая на муаровую рыбку-телескоп, — она хохочет сумасшедше у ног спящего выпотрошенного и замаринованного в нефти царя.
Мертвечина, объявленная жизнью.
Причаститься пожалуйте в окоченевшую очередь, разжуйте коржик (о, просфорка моего детства по восемь копеек), запейте томатным соком (розовая водица в стакане граненном и ложечка, черпнувшая соль земли русской).
О чем же хохотала Крупская у гроба?
Александр Иличевский
АНАРХИСТЫ
роман
Пред. часть >>
XXXI
Соломин отправился искать Катю и нашел ее на скамейке в арочной перголе, пересекавшей террасу по направлению к реке. Положив ногу на ногу, она курила, отрешенно глядя в дальний конец растительного тоннеля. Низкое солнце теплело сквозь облетевшие и подстриженные плети девичьего винограда, чьи оставшиеся листья еще кое-где пунцовели сквозь решетку.
— Ты не голодна? — спросил Соломин, едва приходя в себя после сделанного открытия.
— Нет, — ответила она, очнувшись, и Соломин заметил, что глаза ее блестят от слез. — Я приду сейчас, иди, — сказала Катя и отвернулась. Она вдруг пронзительно пожалела Соломина, впервые за долгое время.
«Господи, но почему, почему Левитану понадобился автопортрет?.. Зачем он был ему нужен?..» Пораженный Соломин еще минуту смотрел, как дым от Катиной сигареты стоит в лучах заходящего солнца, и повернулся, чтобы идти.
Филип Левин
The New Yorker, May 25, 2009
1934
Поговаривают, что с наступлением темноты в городах
вроде Детройта стаи бездомных собак захватывают
улицы. Я был там. Это не правда.
В старой стране перед войной
мои предки были мясниками и торговцами,
пока убийства не вынудили их переехать
сначала в Англию, затем в Канаду, потом сюда.
Брат моего отца открыл обувную мастерскую
на Малярной; он перенял сапожное ремесло
от деда, когда они еще жили в Киеве.
Семья моей матери занималась утилем. Их мужчины
были огромны, крутогруды, с руками-плетями и
с большими иссеченными шрамами кистями.
Мой дядя Лео мог обнять бочку с железным ломом
и, смеясь громовым смехом, поднять ее просто так,
для забавы. Его жена, Ребекка, жесткие,
как проволока, волосы собирала в огромный клубок
и маленькие кулачки свои несла, как молоточки.
В конце лета по воскресеньям мы выезжали загород,
собирали охапки сладкой кукурузы,
варили ее в сахаре и ели от пуза.
Так возможно ли поверить, что эти люди
позволят собакам взять то, что им принадлежит,
что они пересекли океан и континент для того,
чтобы кому-то или чему-то позволить себя подчинить?
Александр Иличевский
АНАРХИСТЫ
роман
Пред. часть >>
XXIX
Погруженный в переживания, Соломин зашел вечером в больницу и стал дожидаться Дубровина в закутке с кофеваркой. В щелки жалюзи на окне амбулатории он видел, как тот возится с пожилой больной, обвешанной проводами и датчиками, как корова доильными трубками; женщина с усилием крутила педали, охала и боялась умереть от перенапряжения. Монитор судорожно пикал ее пульсом, а на экране сокращалось черно-белое, как полная луна, огромное сердце. В закуток с книгой в руках вошел Турчин и сначала бровью не повел, ставя ее на полку, но после того, как Соломин пошевелился и кашлянул, обернулся и воскликнул: «Поглядите-ка, наш декабрист из ссылки вернулся!»
Турчин вышел, Соломина снова охватило волнение, и он, не дожидаясь, когда освободится Дубровин, выбежал из больницы. Часа два ходил вдоль пустынного низкого берега реки по блестевшей от луж тропинке, вышагивал через колышущиеся под ветром черные травы; они уже не благоухали, как летом, и достигали ему до плеча. Он не торопился идти домой, потому что никак не мог решить, началась ли у него с Катей новая жизнь или новая боль. Закоченев совсем, решил, что теперь, после возвращения из похода, он совершенно обновленный человек и ему нечего страшиться горя, он выдержит всё… Он вернулся домой, тревожно поглядывая на темневшее издали окно Катиной мансарды, и, согревшись коньяком, мгновенно заснул.
Пока его здесь не было, произошло немногое, но существенное. Дубровин ездил к сестре Соломина хлопотать об усыновлении, и Наталья помогла: мальчик теперь пристроен, опекунство оформлено, и приемные родители из Бельгии как раз накануне приезжали в Чаусово благодарить за хлопоты. За время отсутствия Соломина таможенник Калинин сошелся с отцом Евмением, стал помогать в строительстве храма и дал денег на купол и кровлю. Анархисты, чья последняя смена закончилась в середине сентября, по просьбе Турчина задержались на неделю и перекрыли крышу. Скоро состоится водружение креста, отлитого и позолоченного тоже на таможенные деньги; осталось только дождаться прибытия автокрана.
Всё это Соломин узнал от Дубровина, после того как снова сбежал из дома, потому что всё еще боялся встретиться с Катей и обнаружить ее равнодушие. Ему хотелось продлить счастье неведением, и чуть свет он уже бросал камушки в раму окна, приоткрытого в спальне доктора.
— Кто там? Чего надо? — прохрипел Дубровин.
— Это я, Владимир Семеныч. Прости!
Через минуту показалось заспанное ошеломленное лицо Дубровина. Он никак не мог нацепить очки и морщился от того, что дужкой попадал в зажмуренный глаз.
— А! Вернулся, горемыка? — сказал он, еле разлепив веки.
— Пошли купаться!
— Купаться?.. Куда уж, октябрь на дворе!
— Шучу, шучу, — засмеялся Соломин и уселся на подоконник, на котором и узнал обо всех новостях и о самой последней; она-то и определила весь этот начавшийся субботний день. Оказывается, помимо вышеупомянутого в отсутствие Соломина стряслось удивительное происшествие. Во время дежурства Турчина во двор больницы въехал джип, и санитарка побежала звать доктора. За рулем джипа находился плачущий человек лет сорока пяти. На пассажирском сиденье с ремня безопасности свисал голый мокрый мертвец.
В первый свой приезд в Ясную Поляну выслушал рассказ одного писателя. В период запоя он решил так отметить ночь ухода Толстого из дома помирать в Астапово. Писатель этот хороший сговорился с другим хорошим писателем, что ночью они выпьют на могиле Льва Николаевича. Кто не знает, тому сообщу, что от усадьбы до могилы Л.Н.Толстого надо еще дойти по густому парковому лесу, километр или больше, и никаких фонарей. И вот они, и так уже постоянно хорошие, в полночь, в промозглую дождливую ноябрьскую темень вышли на веранду, налили всклянь по стакану, поставили пустую "Русскую" на стол и отправились в потемки на могилу титана и волшебника. И сразу потерялись. Не видно ни зги. Кругом лес, бурелом, валежник. Но главное - не расплескать.
Полог палатки был поднят — сентябрьское море еще дышало теплом, утром блики очнутся, зарябят в тумане пробуждения, и дрема вновь нахлынет — теперь тихим светом, убаюкает цоканьем гальки под волнами. Он нащупал в клапане рюкзака фотоаппарат, расчехлил на груди. И снова в который раз застыл, не то стараясь удержаться, не то сосредотачиваясь, вновь и вновь пытаясь понять, зачем он это делает… Наконец сердце опустилось из горла, рычажок под пальцем вырос в гору, объектив продавил грудину, потек хрустальной рекой через позвоночник — но вдруг экран дрогнул, взорвал всю темень, антрацитовый блеск моря, воздух, стало не продохнуть, и он приподнял тубус, упершись локтем, еще на деление стронул рычажок.
Снимки эти чудом сохранились на одной из флешек, их несколько всегда лежало в кармашке мягкого футляра, два года к ним никто не прикасался. Она снимала себя сама, на седьмом месяце, скрытно потрясенная преображением. Словно, фотографируя, снова и снова искала подтверждения у тела, пыталась подступиться к тайне, овладевшей ее существом, уже взволнована смущением души, с которым та принимала свою частичку, поднятую в мир ростком, укорененным в лоне.
Александр Иличевский
АНАРХИСТЫ
роман
XXVII
В десятых числах октября, когда открылась охота и по реке в звонком стылом воздухе стали доноситься выстрелы, Лана исчезла. Соломин три дня поскучал, но решил, что собака увязалась за охотниками, и понял, что и ему пора возвращаться.
Готовясь отбыть, Соломин прощался с рекой, с деревьями вокруг стоянки, гадал, как изменится здесь всё за время его отсутствия, вернется ли он когда-нибудь? Собирал и перекладывал газетами этюды, упаковывал краски и кисти, блокноты, жег мусор, засыпал и окапывал кострище, разбирал коптильню, зачищал стоянку, стараясь уничтожить все следы своего пребывания, — и отчего-то явственно вспоминал первые свои дни в Чаусове. Он тогда был полон восторга, и ему всё вокруг казалось прекрасным и счастливым: и местные, и дачники принимались им за жителей какого-то небывалого солнечно-цветочного города, некоей утопической коммуны. «Как легко, оказывается, добраться до счастья! — восхищенно думал он. — Как же я раньше не догадался поселиться в этом чудесном месте?! Здесь всё вокруг цветет и полнится уютом, всё говорит о лучшей, насыщенной смыслом жизни…» Но прошло время, впечатления поблекли, за грядками и клумбами он увидел людей — замкнутых жителей зазаборья, скупых на приветствия, у которых отсутствовала патриархальная святость соседства. Затем случилась Катя, и Соломин поймал себя на мысли, что теперь его последняя отрада — пейзаж, что настроение теперь зависит не от его усилий, не от творческого успеха, а от погоды. И уже отстроенный дом, на который он когда-то никак не мог нарадоваться и где готов был целовать каждый кирпич, каждый шуруп, казался ему не таким прекрасным, а похожим на дома других дачников Весьегожска. Раньше ему казалось, что каждое окно дарит прелестный пейзаж: просеку, заречную даль, дубовую рощу, жестяные лоскутья крыш… Теперь окна словно замазаны белилами. И высокий солнечный свет, которого он добивался при постройке, и стоящая посреди стола большая синяя фарфоровая миска, наполненная водой, в которой плавали желтые кувшинки-кубышки, и камин, и тронутые древоточцем балки, и массивные перекрестья, вынесенные в пространство дома, и пол из лиственницы, и резная лестница на открытый бельэтаж — всё это уже не обещало счастливого будущего.
