КАББАЛИСТЫ ПРОТИВ ИСЛАМИСТОВ

Пишут, что в Исламском Царстве-Государстве в качестве денег в ходу только доллары, и, ясное дело, никаких банков. 

МАРКУС РОТКОВИЧ

Было бы хорошей задачей для науки о перцепции — выяснить, почему человек так чувствителен к определенным сочетаниям цветных плоскостей большого масштаба. И начать следовало бы именно с того, что царит в парке Zion, штат Юта. На эту мысль меня впервые натолкнуло созерцание гигантских полотнищ Марка Ротко, которые я вспомнил во время пребывания в каньоне Virgin River: красноватые скалы и синее небо. В полотнах родоначальника абстрактного экспрессионизма и автора самой дорогой картины, когда-либо выставлявшихся на торгах на этой планете, как мне кажется, зафиксированы иероглифы ландшафта. 

КАРТА И МИСТИКА

На втором курсе, в 1989 году мы всерьез обсуждали, что, если все вернется на круги своя, закроют приоткрывшиеся границы и т.д., мы подадимся в Катманду или вслед за Гамовым на байдарке в Газмит. Ни тот, ни другой путь не мог окончиться благополучно, но мы вчитывались в интервью Славы Курилова, трое суток карабкавшегося вплавь по тихоокеанским волнам-горам ради свободы, — и укрепляли тем самым веру свою в божество побега. Мы часами с линейкой и циркулем исследовали страницы "Атласа мира". Выцарапывали кальку и с помощью миллиметровки раздували масштаб. Всегда обожал карты именно за это: за возможность покинуть действительность. Карта вообще, вероятно, первое упражнение человечества в нарушении границ, в абстрагировании. С точки зрения мага — карта есть графическое заклинание страшной силы, ибо позволяет попасть туда, куда пожелаешь. 

ТРИ ДОЛГИХ МГНОВЕННЫХ ДВИЖЕНИЯ

ПОСЛЕДНИЙ СВЕТ

I
Опавшая листва иногда шуршит
в гаснущем уме, паутина искрится,
вздрогнув от разбившейся в бисер капли.
Едва брезжит память. Вдруг шелохнется, 
встревоженная сухими рукопожатиями 
кленовой листвы, поднятой вихрем. 
Или безразличным воплем вороны, 
обреченной на очередную зимовку.
Нагие деревья, беззащитные в своем изяществе,
сомкнули своды театра теней и полусвета:
торжественный строй танцовщиков,
застывших в броске друг к другу.

II 
Последняя зима раскрывает объятия
полям, небесам, перелескам и рощам. 
Духи метели облетают на ощупь
закатанные бельма пашен, лугов. 
Снег скрыл звездный простор, оставив 
планету без Вселенной. Такое 
уединенье не под силу даже Творцу.

О ЛЮБОЗНАТЕЛЬНОСТИ КАК ФОРМЕ ОТЧАЯНИЯ

В рассказе «Улица Данте» Исаак Бабель пишет: «Мой сосед Жан Бьеналь сказал мне однажды: — Mon vieux, за тысячу лет нашей истории мы сделали женщину, обед и книгу… В этом никто нам не откажет…»

Я тоже не откажу по всем пунктам, но смотрите, что Бабель пишет дальше про вторую тему, подбираясь к теме первой, главной в этом рассказе: «По воскресеньям мы отправлялись на прыгающем этом возке за сто двадцать километров в Руан есть утку, которую там жарят в собственной ее крови».

ПРИБЕЖИЩЕ

Лет двадцать тому назад я примерно раз в две недели или чаще катался из Сан-Франциско в Санта-Барбару. Зачем? Да просто потому, что бешеной собаке семь верст не крюк. Мне всегда нравилась медитативная река длинной дороги. Раскаленное текучее стекло степного воздуха, пепельно-золотые тела выжженных холмов. И струящееся одиночество, промывающее тебя всего до кристального состояния. Вот это ощущение чистоты, вымытости сознания после 7-8 часов езды с выключенной магнитолой — его, вероятно, можно достичь и с помощью каких-то буддистских техник созерцания, не сходя с места, но мне всегда было больше по душе чувствовать, как ниточка дороги тянется через горло.

ЖИЗНЬ ПО ЛЖИ

Ассассины одурманивали неофитов картинкой лживого рая и использовали эту порабощающую психику инфекцию в качестве смертельного оружия.

XX век довел эту технологию до гекатомбы. Самое мрачное его, XX века, изобретение — не водородная бомба, а молох пропаганды, пожирающий своих прихожан. Демография прошлого столетия породила народные массы, а пропаганда положила их в могилы.

СУДЬБА ВОЛШЕБНИКА

Гайдар, пожалуй, один из самых таинственных писателей. 

И очень хороший, с редкой слитностью текста, наверное, потому, что часто, прежде чем сесть за рабочий стол и записать, ходил по лесам и сочинял вслух, проговаривая каждую фразу множество раз. Гайдар многое из написанного им знал наизусть с любого места. Это признак большой хорошей работы.

Взрослые дети его — те же взрослые, но с оголенной беззащитностью и ужасом. Не люблю анализировать его биографические приключения — что можно прекрасного ожидать от подростка, попавшего в командиры на войну? Понятно же, что повезло, если после этого окончательно не спятил. Хотя, даже судя по осторожным, почти стерильным воспоминаниям Паустовского, — совсем не факт, что не спятил.

БРАК НОЧИ И СОЛНЦА

Однажды в детстве я ослеп. Пошел в поликлинику подбирать очки и мне капнули в глаза белладонны. На балах в XIX веке полезно было сиять расширенными зрачками — для привлекательности и высокомерия, не замечая ничего вблизи. Но тогда меня никто не предупредил, что расслабленная глазная мышца отпустит на волю хрусталик. Муть подобралась ко мне на полдороге. Все вокруг стало терять очертания, расплываться, и вместе с сумерками наступил конец света. А началось с того, что я подошел к торговым рядам, где продавали первые нарциссы и решил купить цветы маме. Как вдруг не смог разглядеть в ладони — не то двадцать копеек, не то пятнадцать. Я попросил старушку помочь, и она сочувственно заключила: «Ты, что ль, слепенький, малец?» 

НА ТРАМВАЕ "ЖЕЛАНИЕ"

Когда-то, еще ничего не понимая в автомобилях, я решил купить на первые две зарплаты машину. Дело было в Сан-Франциско, и меня интересовало одно: “Скажите, — спрашивал я продавца старенькой “хонды”, “олдсмобиля”, “шевроле” или “мазды”, — эта машина доедет до Нового Орлеана?”

Новый Орлеан, родина джаза и “Трамвая «Желание»”, был пределом моих мечтаний о перемещении в пространстве. Наверное, тут не обошлось и без Гекльберри Финна, стремившегося туда с Джимом на плоту по Миссисипи, но что меня удивило: все продавцы, не сморгнув и глазом и не ахнув, кивали: “Доедешь”, — что говорило не столько об уловке, сколько об отношениях американцев с пространством: для нации, заселившей Дикий Запад, перемещаясь по смертоносным пустошам на телегах, семь верст — не крюк.